До утра они просидели на камне, глядя на звезды и разговаривая о звездах. Когда начало светать, маг поднялся с камня и стал прощаться. Я не видел тебя у нас в городе, сказал ему мальчишка. Ты нездешний? Бродяга.
Мальчишка понимающе кивнул. Как тебя зовут? Спросил он. Меркуцио, ответил маг после некоторой заминки. А меня джордано. Приходи еще.
Может, и приду, откликнулся маг, направляясь к тропинке. Он опоздал. Он так и не услышал из первых рук историю мальчика джордано, его догадок, размышлений, исканий и открытий. Путешествуя над миром, он вдруг заметил знакомую искру, уходящую из проявления, и успел на городскую площадь только для того, чтобы опустить ладони в остывающий пепел. Оставались, конечно, хроники акаши, бесстрастно фиксирующие каждое мельчайшее событие. Однако теперь магу было известно, что главное уходит бесследно. Только сам человек, да и то не всегда, мог рассказать о силе, заставляющей его быть творцом.
Он не мог не признаться себе, что ему отчаянно жаль терять этих смертных, этих временных носителей божественной искры, их недолговечное сознание, мечущееся, как пламя на ветру. И даже понимание того, что в конечном итоге это неизбежный цикл развития искры, не умаляло потерь. А потери исчислялись десятками, сотнями. Последователи нового учения впрочем, оно давно уже не было новым с неиссякаемым рвением выискивали непохожих, смеющих отрываться от стада, не желающих быть овцами. Повсюду, куда могла дотянуться их власть, горели костры.
Жгли каждого, кто посмел остаться творцом. Жгли каждого, кто посмел остаться независимым. Жгли каждого, кому было за что позавидовать, у которого было что отнять. Жгли не только мужчин, но и женщин каждую, которая посмела оказаться слишком умной или красивой. Маленькие люди жгли больших, ничтожества жгли тех, кто представлял из себя хоть что то.
Но он не мог и заставить себя следовать их примеру. Более того, его тошнило от отвращения. Сам он неутомимо следовал принятому решению тайно противостоять оглуплению человечества. Он присматривал за теми, кто шел путем творчества, ободрял и воодушевлял их, тайно помогал и предупреждал об опасности.
Но что он мог сделать в одиночку, вынужденный таиться и от людей, и от творцов, тогда как на стороне жрицы было людское сообщество, имя которому было толпа? Тысячи зорких, завистливых глаз и болтливых языков, тысячи рук, всегда готовых мучить себе подобных. Даже будучи властью, он не успевал везде успевали люди. Хотя он утешил нерею, сам он не обольщался надеждой, что сумеет бесконечно долго оставаться непойманным. Хроники акаши, в которых запечатлевалось каждое слово и действие, были полностью открыты властям, поэтому достаточно было малейшего подозрения, чтобы найти в них доказательства его провинности.
