Маг задумался а сумеет ли жрица в этом облике, в этой личности спасти себя от неизбежной смерти? Если бы она вспомнила себя, это было бы несложно для нее, несмотря на ограничения плотного тела. Но тот человек, тот мужчина, в которого она воплотилась, мог и не суметь этого. Он мог и не захотеть этого. Стражники уложили его на крест, спиной к дереву.
Застучали молотки. Маг непроизвольно отключил свой человеческий слух, но тут же спохватился и заставил себя быть внимательным. Не следовало упускать ни малейшей подробности трудно сказать, что может потребоваться в следующее мгновение.
Крест подняли и стали вкапывать в землю. Младшая женщина зарыдала в голос. Старшая молчала.
Потянулось время. Люди не расходились. Маг тщетно пытался понять, какое извращенное наслаждение заставляет их оставаться здесь, под палящими лучами солнца, и смотреть, как корчатся на крестах трое осужденных в преддверии смерти. Ну, его, допустим, вынуждала необходимость. Ученики, родные это тоже понятно. Но эти… он помнил ту боль, когда он висел привязанным за руки к столбу.
На кресте, наверное, было еще больнее. Почему эти люди с таким усердием стремятся причинить друг другу боль? Неужели недостаточно просто умереть? В его сознании завертелись слова императора о простом и надежном способе пробуждения памяти жрицы. Если не это, то тогда неизвестно, что пробудит ее. Маг вгляделся высшим зрением в фигуру на кресте.
Время тянулось сразу и медленно и быстро. Медленно, потому что все чувства мага требовали избавления от этого зрелища, и быстро, потому что с каждым мгновением таяла надежда на возвращение хризы.
Пусть они не всегда находили общий язык, пусть ее возмущало его легкомыслие, а его смешила ее чопорность все равно ему было как то жутко от мысли, что она впервые за многие дни единого не сядет с ним за стол под куполом вильнаррата, что колодец предназначения появится в долине зари бытия раньше урочного времени. Толпа прискучила зрелищем и начала расходиться.
