Я вышел на улицу. Город казался пустым. Немецких солдат не видно, даже жандармы исчезли с постов. Я решил пойти к зданию горкома партии, где помещалось гестапо если и там нет немцев, значит они все удрали.
Из за угла пустынной улицы выехал всадник моряк в бушлате, с автоматом за спиной. Вы кто будете, милый человек? Я попросил его остановиться. Моряк из десанта. А куда же немцы девались? Удрали, дедушка. Значит, город свободен, ходить можно? Свободен! Ходи, дедуля, куда хочешь. Город наш! Из калитки соседнего дома к нам подошла сгорбленная седая старушка.
Она жадно прислушивалась к нашему разговору. Батюшка, неужто этих аспидов больше нету? Оглядываясь, она перекрестилась. Нет, бабушка, нет, не бойся больше никого. Старушка бросилась к краснофлотцу, обхватила его ногу, начала целовать и не своим голосом закричала феня! Выходите, наши тут! Немцев больше нету! На ее крики из домов начали выбегать люди.
Женщины от радости рыдали и смеялись. Я насилу выбрался из толпы и пошел дальше. У здания, где прежде был штаб военно морской базы черноморского флота, опираясь на винтовку, стоял пожилой, давно не бритый красноармеец в полушубке, в ушанке. Около него тоже собрался народ, спрашивали наперебой а москва наша? Стоит, как всегда. А ленинград? Тоже наш.
А не знаете, где мой муж? Постой. А а, знаю! Он в новороссийске стоит. Каких только вопросов не задавали, и он терпеливо старался каждому ответить как мог. На здании гестапо каким то чудом уцелела вывеска горкома партии. Я вошел во двор и через черный ход поднялся на второй этаж.
Собрав документы, я запрятал их в кладовку под разный хлам и вышел. Во дворе уже шуровали какие то подозрительные типы.
По дороге домой я узнал, что всех политических заключенных гитлеровцы перед уходом расстреляли, а уголовников выпустили из тюрьмы. В городе начались грабежи, а красноармейцев на улицах почти не было видно. Если срок их прибытия неизвестен, нам придется самим выходить из подполья и браться немедленно за работу.
