Увидев патефон, солдат спросил, можно ли сыграть. Клера, заведи что нибудь веселое. У вас хорошо, мы поселим к вам нашего командира, сказал макс, поглядывая колкими глазами на клеру. У меня мелькнула мысль, что они затевают что то недоброе по отношению к девушке, и я испугался.
Ну что вы! Вы же видите, какая у меня маленькая комната, а у меня жена, дочь. Куда же мы денем вашего командира? Ничего, для него найдете место, жестко ответил макс. Солдаты ушли, оставив меня в смятении. Я поделился с лидией николаевной. Вот сволочи! Что же нам делать? Спросила та. Нужно как то выкручиваться.
Вечером макс привел обер ефрейтора. Огромный, широкоплечий детина лет тридцати со свирепым лицом и водянистыми глазами сразу напомнил мне кенигсбергского кондуктора. Только у того усы были закручены кверху, под вильгельма, а у этого маленькие, рыжие, подстрижены под гитлера. На рукаве куртки фашистская свастика, на груди железный крест.
Не здороваясь, он прошел прямо к столу, грузно уселся, приказал солдату тоже сесть и начал меня допрашивать. Я рассказал, что в прошлом имел столярную мастерскую, потом был раскулачен и выслан в сибирь. Там работал в артели завхозом и за кражу осужден на три года. В керчи работал в рыбакколхозсоюзе. Там узнали, что сидел в тюрьме, уволили, хотели опять судить, но они, немцы, так сильно бомбили керчь, что большевикам ехало не до меня.
Пасмурное лицо ефрейтора прояснилось. Откуда вы знаете немецкий язык? Я был в германии. Как туда попали? В прошлую войну попал к вам в плен. Я под тильзитом у фермера работал.
Немец самодовольно засмеялся о да! Мы любим кофе. Лидия николаевна поставила на стол две бутылки вина, закуску. Клера попросила разрешения завести патефон. Немцы ели с большим аппетитом.
Ефрейтору очень понравилось вино, и он тянул рюмку за рюмкой. Скажите, пожалуйста, ваши власти могут разрешить мне открыть свою мастерскую? Спросил я. Конечно, разрешим, ответил немец. У нас никаких большевистских колхозов не будет.
