В ларе снова завозились, раздался тонкий писк. Валерка еще дальше отодвинулся. Захотелось встать на что нибудь повыше.
Луч погас, и в чулане стало совсем темно. Что то мохнатое закрыло отдушину. В пыльном сумраке засветились чьи то круглые зеленые глаза. Ее усы топорщились, вздрагивали. Кыс кыс! Позвал валерка. Иди сюда, белка.
Мохнатая голова исчезла, а в луче снова заплясала пыль. В сенях зашлепали бабушкины туфли. Отворилась дверь. Будешь, мазурик, шалопутничать? Спросила бабушка. Ишь надулся то, как индюк. Ну полно, полно.
Валерка, уткнувшись носом в стену, просиял а куда пойдем, бабушка? За черную речку? Можно и за речку, сказала бабушка. Вчерась весь день дождь трусил.
Грибной. Белые должны проклюнуться. Солнце плыло над колючими вершинами елей.
Плетеный кузов закрыл ее спину, и только чуть выглядывал серый выгоревший платок. В кузове катались крутые яйца и подпрыгивал круглый, испеченный на поду домашний хлебец. Валерка приотстал.
Он подбирал с дороги сухие еловые шишки и швырял в кошку, которая зачем то увязалась за ними. Услышав шипящий свист шишки, белка прижималась к земле и, сузив глаза, следила за ее полетом. Шишка зарывалась в пыль, а белка, фыркнув, отпрыгивала в сторону, но назад поворачивать не собиралась. И что ты такой за баловень! Остановилась бабушка.
