Принесли то мне ее махонькой, еще молоко сама не лакала. Мальчишки, такие же, как ты, озорники, матку то ее, кошку, взяли да в колодец шасть! Ну, а котята остались. Выкормила я одного. Хороший, пушистый вырос, а уж привязался ко мне! Блудить ни ни.
Останется на столе молоко не притронется. Прошлой весной перед пасхой собралась я в синёво, к абрамовым, за медом… хороший у них медок! Смотрю, белка бежит за мной. Думаю, притомится, повернет домой. Куда там! Так восемь верст до синёва и отмахала со мной… переночевала я, а утром ранехонько домой. Кошка то у меня из головы вон.
Знать, думаю, осталась на печке. Прошла уж, почитай, версты с четыре. Присела отдохнуть, глядь белка! Легла у ног, бока так и ходят ходуном, а сама мурлычет и мордой трется о руки… валерка оглянулся. Белка деловито бежала по обочине дороги. Вот круто свернула в сторону и исчезла в придорожных кустах.
А белки нет. Показалась она совсем в другом месте. И в зубах маленькая полевая мышь. Валерка разжал ладонь и в мягкую пыль беззвучно упала шишка.
Из густых зарослей ивняка, прыгая по мшистым валунам, разбежался прыткий ручеек, который почему то называли черной речкой. Вода в ручейке была совсем не черной, а прозрачной, с зеленым отливом. И в ней вверх ногами дрожал, ломался сосновый бор. Он начинался сразу за жиденьким мостом из тонких березовых жердей, связанных лыком.
Повеяло прохладой. Запахло смолой, прелыми листьями, мохом и грибами.
Седой, хрупкий мох, хрустевший под ногами, становился все мягче и принимал зеленоватый оттенок. К сухим сосновым иголкам прибавились прошлогодние порыжевшие листья, а над головой рядом с тихими соснами шумно зашелестели осины и березы. Белка идет не позади, а рядом.
Ступает лапами осторожно и часто оглядывается на бабушку, которая уверенно ведет в глубь бора, туда, откуда остро тянет болотной гнилью. На пути попадаются пышные шапки перевернутого грибниками моха. В черном перегное белеют свежим срезом толстые корни.
