С тех пор он стал постепенно обживать свои хоромы. Этот домик, сколоченный из крепких сосновых досок и покрашенный в зеленый цвет, до сих пор сиротливо стоит у сарая рядом с металлической лодкой… дом, в котором я живу, довольно старый. Когда мимо станции изредка проносятся пассажирские и товарные поезда из под земли приходят могучие толчки, будто кто то бьет изнутри большой кувалдой по земной тверди тихонько начинают дребезжать окна, поскрипывать стропила. Еще более чувствительно наш старый дом воспринимает толчки с неба.
Над станцией на большой высоте иногда пролетают реактивные самолеты. Преодолевая звуковой барьер, они пополам раскалывают небо.
Самый сильный раскат грома ничто по сравнению с этим взрывом в поднебесье. Всякий раз при этом наш дом испуганно вздрагивает, будто его пнули, а стекла уже не дребезжат, а звенят на высокой ноте, грозя вылететь из рам.
Выходим из калитки, и через дорогу прямо к деревянному зданию вокзала, построенного еще при царе горохе. Тихо в этот предвечерний час на станции. Мазутные рельсы, поблескивая, убегают вдаль, где на горизонте свежо зеленеет сплошная стена леса.
Когда то на насыпи стоял полосатый семафор, а теперь его нет приземистый светофор занял его место. Пышные облака белыми сугробами громоздятся над остроконечными вершинами стройных сосен. Они загораживают солнце, и на железнодорожную ветку из леса наползают длинные, ломкие тени.
Черная с сединой палка хвоста воинственно задрана вверх. В руке у меня вырезанная из березы палка, которой я постукиваю по черным шпалам, поддаю мелкие камешки.
Чем ближе мы к лесу, тем больше веет на нас вечерней прохладой, в нос ударяют знакомые запахи сосновой смолы, скошенной травы, луговых цветов. Маршрут у нас всегда один вдоль линии до светофора, потом вниз с насыпи, под откос, где растет земляника, и, наконец, по узкой лесной тропинке, в основном протоптанной нами, до рябиновика так называется неширокий ручей. Ручьем он бывает весной, в разлив, а летом это густо заросший болотными травами луг.
