Общины получили планы посевов, но они были занижены в пять десять раз против прошлого года. Никто из русских уже не думал о спасении имущества, ни один советский человек не мог быть уверен в том, что, выйдя на улицу, он вернется домой и проведет ночь спокойно. В двенадцать часов дня, когда немцы обедали и прекращали облавы, я собрался к ольге. Надел свое замасленное рваное пальтишко, облезлую шапку ушанку, взял рабочий ящик, куски стекла подмышку, палочку.
Оглядывая меня, анна трофимовна осталась довольна. Ну кому придет в голову, что такой жалкий старикашка способен на что нибудь толковое! Не забудьте, анна трофимовна, в случае чего снимите занавеску с окна. Будьте спокойны! Ну, дай бог все по хорошему! Проводила она меня своим обычным напутствием. У ольги на окне висела занавеска все в порядке. Во дворе я столкнулся с двумя немецкими офицерами.
Подошел к ним, прихрамывая и опираясь на палку. Операция очень выгодная, весело говорил молодой, стройный, с красивым холеным лицом офицер. Деньги пополам и вечер на прощание.
Они загораживали дорогу к ольгиной двери. Дозвольте, господа, пройти, попросил я по русски. Офицер с холеным лицом скользнул по мне игривыми серыми глазами и посторонился.
Где тут стекла вставлять? Громко спросил я. Сюда, сюда, дедушка! Здравствуйте, иван андреевич! Он крепко пожал мне руку. Я присел не раздеваясь. Что это за офицеры? Молодой, красивый миркин зондерфюрер линдер.
Недаром такой молодой и уже зондерфюрер! Ну, что нового у вас в сарабузе? У нас, иван андреевич, положение критическое. В одно прекрасное утро вы можете лишиться всех сарабузских подпольщиков. Забирают и вывозят в германию всех мужчин поголовно. Мы на очереди.
Я знаю, что забирают. Прятаться будем.
