Не было даже вздохов. Он напряженно лежал на клетчатом вытершемся коврике, поджав задние лапы под себя, а на передние положив умную, печальную морду.
Глаза его, двумя желудями вспучившись на лбу ему приходилось смотреть на меня снизу вверх, подозрительно блестели. Он не пошевелился, даже когда я сложил в сумку его немудреные пожитки запасной поводок с новым ошейником, толстую резиновую палку, с которой он любил играть, удостоверение, что он служебная собака и прошел прививку против бешенства, а также замусоленную родословную я раньше любил похвастать его предками перед приятелями. Когда я подошел к нему, он вежливо поднялся, давая понять, что можно забирать и подстилку эту неприкосновенную территорию собаки, которую она при случае защищает даже от хозяина. Подстилку взять я не решился.
Пока подстилка на месте, собака знает, что здесь ее дом… раньше, когда я выводил карая на улицу, он всегда радостно устремлялся вперед, носился по двору, обнюхивал помеченные до него другими собаками углы, в общем радовался жизни. Нынче же понуро плелся рядом. Куда идти? Все так же понуро он не потрусил, а именно поплелся к машине опустив голову и изогнув книзу обрубленный хвост. Это было верным признаком дурного настроения. Он очень любил ездить в автомобиле.
Даже если место было занято, он осторожненько перебирался с заднего сиденья на переднее, деликатно прося потесниться моего попутчика. Становилось жарко, он сползал на резиновый коврик и, с трудом угнездившись на полу, подставлял свою морду под струю холодного воздуха, бьющего из вентиляционного отверстия. Я поставил чемодан в багажник и раскрыл заднюю дверцу.
Карай, стоя на тротуаре, задрал голову и пристально посмотрел мне в глаза. О, этот умный и все понимающий собачий взгляд! Сколько в нем сосредоточено мыслей, сколько невысказанного! Никто больше не способен так глядеть в глаза человеку, как собака.
Я стал в доме лишним. Поступай как знаешь. Только помни одно я тебя люблю и никогда не продам. Никогда! А потом я увезу тебя в куженкино.
